Человек в русской культуре: от Пушкина к Достоевскому

На смену классицизму XVIII века, где царствовали Новиков, Фонвизин, Радищев, приходит сентиментализм или романтизм. Русский романтизм был пропитан не трагизмом переживания бытия, обреченностью от несбывшихся надежд, а любовью и красотой к окружающему миру, надеждами на самую глубокую и фантастическую любовь. В XIX веке русская культура сделала гигантский культурный скачок. Идеи свободы человека в русской культуре не противоречили в начале XIX века идеям о Боге. Романтические настроения были связаны с революционными настроениями. Декабристы – и романтики, и революционеры, мечтающие о свободе человека перед Государем, как перед Богом. К. Рылеев, В. Кюхельбекер, А. Бестужев, А. Одоевский, Д. Давыдов, Д. Веневитинов Е. Баратынский – писатели и поэты, романтические, возвышенные настроения которых наполнили русскую культуры. Русские романтики, скорее, мечтали о гармонии жизни, об удивительно прекрасной любви, связующей мужчину и женщину узами мироздания перед Богом, чем о революционных изменениях. Хотя для декабристов свободный человек перед Богом должен быть свободен и перед государем.

"До России страсти, которые разыгрывались в Европе, лишь доносились как отдельные и идеи и настроения. Философская мысль только зарождалась в лоне литературы. И основной накал страстей, переживаний человека выпал на долю литературы. Самым популярным видом искусства пыла литература. Поэтому говоря о русской культуре XIX века, мы говорим о литературе. И в русской литературе мы рассматриваем не общие настроения общества, а основные типы человека.

"И в этом революционном и идеалистическом реализме появляется Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837). Мы часто сталкивались со всевозможными описаниями его творчества. Русская культура его возвела на постамент, как не возводила ни одного русского писателя или поэта. Феномен этого поэта и писателя заключается для русской культуры, прежде всего в том, что он, по словам Н. Гоголя, его друга, есть абсолютное явление русского духа. Пушкин переосмысливает не только русскую культуру, он постигает культуру всего мира. Для него нет национальности, для него есть мир ощущений, мир, где живет человек, который чего-то хочет и к чему-то стремится. Человек Пушкина, то есть он сам, человек, о котором он пишет, которого хочет видеть в жизни, и на которого боится смотреть – это человек, погруженный в прекрасное. Пушкин, хотя и уходил от классической помпезности XVIII века, но при этом он был чрезвычайно близок по своему ощущению жизни к творцам эпохи Возрождения. Именно они стремились создать великое зеркало, в котором божественное будет отражаться в земном, а земное наполнится божественным. Это единственное, что для Пушкина было актуальным, в этом была его сверх идея и желание именно этим наполнить русскую культуру.

История русского народа, герои русской истории – псе это становится поэтическими, прекрасными образами какого-то особенного мира, мира романтического, мира, в котором так хотел бы жить человек, но никогда не жил. Мир Пушкина – это не мир идей, это мир прекрасных образов-героев, воплощенных идеалов благородства и добродетели, это мир прекрасных ощущений, невыраженного томления души, ее радости, счастья, свободы, тоски и горя. Русский человек познает мир в ощущениях, он соприкасается с миром и испытывает невыразимые чувства, эти чувства связаны и с Богом, и с радостью мирского существования, это чувства любви к жизни и к человеку, это обнаженное, тонкое переживание самого себя, Бога и мира. В этом феномен русского человека и поэзии Пушкина, и которой воплотилось это ощущение жизни.

В его поэзии мы находим следы всех культурных идей, которые когда-либо промелькнули в культуре, переплетенных в радужный венок. Даже говорить о Пушкине хочется каким-то особенным языком. Описывая его творчество, хочется подбирать эпитеты, а не искать идеи, связанные с русской культурой и судьбой русского народа. И между тем в его прозе мы находим идеи, которые были свойственны XIX веку: проблема человека и общества, проблема человека и мира, проблема человека и Бога. Вольтер – вот и го был собеседником Пушкина и кто раскрыл перед ним идеи, так волновавшие человечество в тот период.

В литературоведческой литературе мы много найдем разных критических статей о самом известном романе «Евгений Онегин». Критика современников Пушкина была полна гневом. Почему Онегин не стал издавать «Колокол», не встал в ряды декабристов, и вообще был лишен гражданской ответственности? Позднее, уже в XX веке, пришло понимание того, что Онегин на самом деле – это герой своего времени, не романтичный благородный Ленский, а именно он – Онегин. Онегин – это циник, холодный, равнодушный человек, потерявший интерес к жизни, не имеющий каких-то определенных целей, проживающий жизнь в скуке. Онегин потерян в жизни, потерян самим собой. И ничто, никакие идеи не могут помочь Онегину найти самого себя и мире, а возможно, что это ему уже не нужно.

Пожалуй, самым страшным героем XIX века стал не пушкинский Онегин, а гоголевский Чичиков. Николая Васильевича Гоголя (1809–1852) и Александра Сергеевича

Пушкина связывали очень странные и близкие отношении. Нельзя сказать, что Пушкин покровительствовал молодому Гоголю, как это любят говорить. Этих двух людей связывало нечто совершенно иное. Вероятнее всего, это какое–то мистическое понимание реальности. Гоголь чувствовал какие-то глубинные мотивы Пушкина, и Пушкин находил в Гоголе какие-то пространства духа. Недаром Пушкин провел всю ночь в маленькой квартирке Гоголя перед тем, как Гоголь уехал в Италию. И вправе ли мы как-то оценивать их отношения и говорить: они были «такими-то» или «такими», они просто были...

«Мертвые души» – это один из самых мистических романов в русской литературе. По мистицизму он может сравниться только с романами Михаила Булгакова. Гоголь писал в своих последних письмах, что он «выпустил на свет чудовищ», и возможно, поэтому судьба второго тома была решена. Чичиков – это не просто мелкопоместный дворянин, пытающийся обманным путем купить себе имение. «Мертвые души» – это не комедия положений, какой хотели ее видеть современники, это мистическая драма. Социальный мир мелкопоместного дворянства – это только ширма, за которой происходит что-то совершенно чудовищное. Чичиков – не банальный аферист. Чичиков – это странная мистическая сила, скрытая в человеке, которая собирает, точно Сатана, мертвые души. Сквозь обычную бытовую сторону жизни дворянства, в которую погружается Чичиков, просвечивает пустота и мрачный мир чудовищ, связанных с жестокостью, равнодушием этих самых, на первый взгляд самых обычных мелкопоместных дворян, Чичиков именно поэтому оказался среди них, так как именно его действия приоткрывают нам завесу, и мы видим, что скрывается за этим бытом. Чудовища лишь слегка выглядывают, а нам, читателям, уже понятны и очевидны их очертания, мы видим, как они, невидимые ползают сквозь обычные будни, завтраки, обеды, прогулки, балы. И мы понимаем, что эти чудовища – искалеченная нравственность, омерзительная сытость и погружение в примитивную бытовую жизнь, в которой стираются с лиц индивидуальные черты, стираются, быть может, даже человеческие.

Не менее мистическим и страшным мы находим поэму Михаила Юрьевича Лермонтова (1814–1841) «Демон». Судьба Лермонтова косвенно связана с Пушкиным, Он очень хорошо чувствовал и понимал то, что происходило с Пушкиным. Лермонтов словно бы переживал жизнь Пушкина, как собственную жизнь. Эти глубинные соприкосновения человека, который живет, с человеком, который находится уже по другую сторону жизни, наполнили мир поэзии Лермонтова особенным чувством мистицизма. И дело вовсе не в том, что «Демон» – это поэма о демоне, мы видим, что перед нами открывается совершенно незнакомый ранее мир. Это не мир социальных преобразований, это не мир декабристов, когда все дворянство интересовала судьба русского народа – напротив, у Лермонтова отсутствуют какие–либо настроения, связывающие героя с обществом. Мир Демона – это мир одинокого, погруженного в переживания бытия человека, это мир грандиозного эго, которое ничего, кроме себя в мире не может увидеть и почувствовать, это мир титана, мир тирана. Мы и каждой строчке чувствуем чудовищную муку, которую испытывает Демон, – эта мука тирана. Он раздираем желанием власти, он испытывает тоску, граничащую с безумном, он все вокруг себя разрушает потому, что не может жить в мире, где обречен на тоску. Но он не понимает, что мир таков только в его глазах, и он сам создатель этого мири. Но Демон разрушает не себя, Демон разрушает окружающий мир, наполняет его тоской и болью. Демон создает вокруг себя свой мир.

Таков и Печорин – герой времени. В русской культуре никто так остро не чувствовал происходящее с человеком, как Лермонтов. Именно в Печорине мы видим чудовищную пропасть, в которую проваливается человек. Для Печорина мот Бога, нет мира, нет другого человека, кроме него самого. Печорин в мире видит только самого себя. Вряд ли Лермонтов был знаком с теми идеями, которые в это время рождались в Европе, но он сам чувствовал веяния культуры. Лермонтов видел, как вокруг него меняется мир, он видел, что происходит с человеком. Лермонтов увидел чудовищное эго Человека и как оно способно разрушать мир.

Литературоведы и филологи считают Пушкина, Гоголя и Лермонтова писателями-реалистами, даже натуралистами, потому, что они создают реальные картины действительности, описывают в мельчайших подробностях не выдуманный мир, а мир современной им культуры. Возможно, и каком-то смысле они правы. Но скорее всего для этих писателей должна быть какая-то особая классификация. Пушкин был романтиком, Гоголь и Лермонтов – мистиками, и сквозь реальные картины этих писателей просвечивали совсем иные реалии, реалии внутренней жизни. Ради этих реалий создавались картины бытовой действительности, ради этого создавались натуралистические описания.

Повседневную жизнь мы встречаем у других писатели, и у них она выглядит как социальная комедия или трагедия, как драма положений, связанных с социальными слоями общества. Гончаров, Белинский, Герцен, Чернышевский, Некрасов, Островский, Салтыков–Щедрин, Лесков – писатели, поэты, драматурги, для которых социальная действительность была единственной реальностью и душевные переживания героев были связаны не с переживанием жизни как таковой, а социальной действительностью, и почти всегда были вызваны социальной несправедливостью. Возможно, для такого всплеска социализированной литературы были особые причины: в 50–х годах Россия переживала мощный общественный подъем, связанный с различными правительственными реформами, которые, так или иначе меняли жизнь низших социальных слоев.

Один из самых интересных писателей этого социального направления был Иван Сергеевич Тургенев (1818 – 1883), так как в его романе «Отцы и дети» возникает конфликт отнюдь не социальный. Проблема в этом романе связана не с противоречиями поколений, не с конфликтом социальных слоев, а прежде всего с мировоззрением. Базаров – это человек новой культуры, человек, для которого мир – это механизм, человек вообще – организм, а Бог – пустой звук, правила морали продиктованы только социальной необходимостью. Кирсанов – это человек старой культуры, который переживает Бога, мироздание, как некое духовное пространство, другого человека как себя самого. И этот конфликт мировоззрений, как взрыв между людьми, который касается и социального мира, и действительности двух этих людей.

Не менее глубокие конфликтные пласты в человеческой душе затрагивал Антон Павлович Чехов (1860 – 1904) – критик современности. В его повестях, рассказах, пьесах люди словно ходят по острию ножа, находясь в конфликте не только друг с другом, но с самими собой. Трагичность мироздания, становится трагедией социального мира, который калечит и души, и судьбы. Чехов безжалостно препарирует души своих героев, силясь найти в них корень этих проблем. Самая большая язва человека, которую находи т Чехов, это его страх перед действительностью, а от этот страха слабость и инфантильность, несущие разрушение

Одним из самых глобальных писателей–реалистов середины и конца XIX века является Лев Николаевич Толстой (1828–1910). В его творчестве мы находим описания самых глобальных катастроф этой эпохи – революций и социальных изменений. Человек Толстого – это игрушка в руках социума, трагедия этого человека в том, что социальный мир не совершенен и не может позволить человеку быть таким, каким он хочет. Проблема человека – это отсутствие социальной свободы. «Анна Каренина», «Война и мир» – два эпохальных романа о социальной жизни человека.

Мы начинали эту главу с Пушкина и считаем правильным закончить описание русской культуры XIX века Федором Михайловичем Достоевским (1821 – 1881), так как и сущности эти два писатели – начало и конец эпохи классицизма. И у того, и у другого человек, его внутренние проблемы стоят в центре мироздания. Достоевский – это не просто писатель, это философ и психолог. Он смог заглянуть за занавес того, что делается в сознании человека. Он вывел наружу чудовищ из бессознательного. Сложные переплетения желаний человека, его иллюзий, его внутренней психологической болезни, связанной с нереализованностью желаний, – все это создает сложную структуру событий. Для Достоевского смысл жизни человека связан самой жизнью, связан с социумом, но проблему он видит и том, что человек всегда находится в «комплексе Наполеона», то есть он хочет власти над миром, его обуревают желания, он все время себя проверяет: «тварь он дрожащая, или права имеет». События в жизни человека Достоевского – это всегда проверка для самого человека, это всегда короткие шаги, слабые попытки реализации, того, что замкнуто в душе человека и прорывается наружу.

Достоевский видит, что прорывается чудовищный тиран, который хочет, чтоб все ему было дозволено, и ради того он готов убить Бога. И если этот тиран не запутывается в собственных иллюзиях и не проявляет слабость, как горой «Белых ночей», то он непременно проверяет себя на способность к вседозволенности, как это делал Раскольников в «Преступлении и наказании». И если этот человек проходит проверку на способность достигать цели любым путем, в том числе и за счет других людей, то он вправе разрушать, как это делают братья Карамазовы, чужие жизни, убивать во имя собственных желаний, и вследствие этого он вправе сказать, что «мы убили Бога, и значит теперь все позволено», как это сделал герой «Бесов».

Недаром Достоевский был так интересен Ницше.

И Ницше считал, что Достоевский чувствует более, чем кто либо, нового человека и новый мир. Только для Ницше это было праздником жизни, который для него превратился и безумство, а для Достоевского это изначально было безумство, он переживал его всю свою жизнь, он болел этим состоянием, изо всех стараясь не допустить его в себе. Возможно, Достоевский чувствовал, что и его одолевает это безумство вседозволенности, которое погасило разум Ницше, но он боролся с ним всю жизнь, он чувствовал, как и мим самом клокочут и рвутся чудовищные разрушительные силы наружу. Это именно те силы, которые Фрейд считал естественными инстинктами человека, хранящимися в подсознании. И которые были загнаны туда культурой. Культура у Фрейда и Ницше выступала, как институт, который образовывает человека, который не дает ему проявлять себя.

Для Достоевского здравый смысл был единственной культурой, любовь к Богу – единственным принципом жизни, а все, что с человеком происходит под влиянием идей культуры – это то, что уничтожает эти взаимосвязи с Богом и здравым смыслом и погружает человека в иллюзию, фантазию разрушений, превращает его в эгоцентрика, который наслаждается зрелищем убийств, для которого существует единственное желание – остаться в этом мире одному. Стремление человека остаться в мире одному, убив Бога и других людей-конкурентов, пройти путь чудовищных разрушений, и уничтожив в самом себе разум, – вот что вырывается наружу у человека Достоевского, и что следует наконец-то обнаружить в культуре' и именно это пытаться изменить, вернув человека к Богу.

Раздел / Образование