Спор живописца со скульптором

Между живописью и скульптурой я не нахожу иного различия, кроме следующего: скульптор производит свои творения с большими телесными усилиями, чем живописец, а живописец производит свое творение с большими умственными усилиями. Доказано, что это так, ибо скульптор при работе над своим произведением силою рук и ударами должен уничтожать лишний мрамор или иной камень, выступающий за пределы фигуры, заключенной внутри него, посредством самых механических действий, часто сопровождаемых великим потом, который, смешиваясь с пылью, превращается в грязь, залепляет лицо, как тестом, а скульптор весь, словно мукой, обсыпанный мраморной пылью, кажется пекарем; весь он покрыт мелкими осколками, словно его занесло снегом; а жилище его запачкано: оно полно пыли и кусков камня. Совершенно противоположное этому происходит у живописца,— речь идет о выдающихся живописцах и скульпторах,— ведь живописец с большим удобством сидит перед своим произведением, хорошо одетый, и движет легчайшую кисть с чарующими красками, а наряжен он в те одежды, какие ему нравятся. И жилище его чисто и полно чарующих картин. Нередко туда приходят музыканты или чтецы разнообразных и прекрасных произведений, которых слушать с большим удовольствием не мешает ни стук молотков, ни другой шум. Кроме того, скульптор для завершения своего произведения должен сделать для каждой округлой фигуры много контуров, чтобы такая фигура в результате получилась прелестной со всех точек зрения. Но эти контуры могут быть сделаны только при соблюдении выпуклостей и впадин, в чем нельзя добиться правдивости, если не отодвинуться в сторону так, чтобы виден был профиль фигуры, то есть чтобы границы вогнутых и выпуклых частей были видны граничащими с воздухом, который соприкасается с ними. В действительности это не увеличивает труда художника, принимая во внимание, что он, как и живописец, обладает истинным знанием всех очертаний видимых вещей при любом повороте, каковое знание как для живописца, так и для скульптора всегда находится в пределах его возможностей. Но так как скульптор должен удалять камень там, где он хочет сделать промежутки между мускулами, и оставлять его там, где он хочет сделать эти мускулы выпуклыми, то он не может придать им должную фигуру — сверх того, что он придал им длину и ширину,— если он не наклоняется в сторону, сгибаясь или поднимаясь таким образом, чтобы видеть истинную высоту мускулов и истинную углубленность их промежутков; о них скульптор судит с этого места, и этим путем исправляются контуры; иначе он никогда правильно не установит границ или истинных фигур своих скульптур. И говорят, что это — умственный труд скульптора, а на самом деле здесь нет ничего, кроме телесного труда, так как что касается ума или — скажу я — суждения, то оно должно только по этим профилям исправлять очертания членов тела там, где мускулы слишком высоки. Обыкновенно именно так скульптор доводит до конца свои произведения; этот обычай руководствуется истинным знанием всех контуров тела при любом повороте. Скульптор говорит, что он снимает лишнее и не может добавить, как живописец. На это следует ответ: если бы его искусство было совершенным, он, руководствуясь знанием мер, снял бы столько, сколько достаточно, а не лишнее; а такое снимание порождается его невежеством, заставляющим его снимать больше или меньше, чем следует. Но о таких я не говорю, так как это не мастера, а губители мрамора. Мастера не доверяются суждению глаза, так как он всегда обманывает. Доказательство: кто хочет разделить линию на две равные части, руководствуясь суждением глаза, того опыт часто обманывает. Вот почему, опасаясь этого, хорошие судьи всегда остерегаются,— чего не случается с невеждами,— и поэтому постоянно руководствуются знанием мер каждой длины, толщины и ширины членов тела и, поступая так, не снимают больше должного. У живописца десять различных рассуждений, посредством которых он доводит до конца свое произведение, именно: свет, мрак, цвет, тело, фигура, место, удаленность, близость, движение и покой. Скульптор должен рассматривать только тело, фигуру, место, движение и покой. О мраке и свете он не заботится, так как природа сама порождает их в его скульптурах; о цвете — никак; об отдаленности и близости он заботится наполовину, то есть он пользуется лишь линейной перспективой, но не перспективой цветов, изменяющихся на различных расстояниях от глаза в цвете и в отчетливости своих границ и фигур. Итак, скульптура требует меньше рассуждений и вследствие этого требует меньших умственных усилий, чем живопись.