Сады подснежников

Прославившийся щедростью Атымтай как-то созвал народ на большое угощение: первую неделю он принимал красноречивых ораторов, певцов и сказителей, вторую неделю – молодежь со всей округи, третью – двери его дома были открыты для нищих, сирых и убогих. В один из дней, когда за дастарханом Атымтая сидела, состязаясь в красноречии, знать, в дом вошел бедно одетый человек и, не обращаясь ни к кому, молча сел в сторонке. «Может, и вы расскажете нам что-нибудь интересное?» – обратился к нему один из гостей. «Я не знаю мудрых слов, не могу щегольнуть остроумием, но если будет позволено, прочту небольшой стих.

Бедняк, подобный мне,

Был голоден несколько дней,

Но молчал, берег свою честь.

Хоть в глазах его слезы стояли.

Голодный, холодный, больной,

Он готов был богу душу отдать.

Перед ним дастархан, полный яств,

Но никто не додумался предложить

Ему хоть бы хлеба кусок.

Насмехались над нищим

Гости за дастарханом, сытые, пьяные.

Тогда заговорил бедняк, и

Вот, что он вдруг сказал:

«Утешаюсь тем, что довольствуюсь малым,

Кормлюсь лишь своим трудом.

Чужой хлеб, словно камень в горле.

Одни из вас знатны, другие щедры,

Все вы мудры и красноречивы.

А у жалкого нищего голова пуста...

Когда над озером ливень прошел,

Разве от этого поле цветет?

Жаждой томимые нищие

Бродят по жарким степям.

И разве щедр тот джигит,

Кто голодному хлеба не даст,

А богатых кормит как на убой?

Есть хромые, слепые, безрукие,

Сирые, вдовые, неприкаянные.

Разве из таких твои гости?

Задумайся об этом!

Сказав это, бедно одетый человек покинул дом. Говорят, после такого случая, Атымтай стал привечать только поистине нуждающихся и обездоленных.

Что может быть прекраснее песен, сложенных сладкоголосыми поэтами о цветущей юности и тайнах, от которых молодость вянет, как цветы на декабрьской стуже, песен о грусти, губящей цвет и гасящей блеск, заставляющей несравненных красавиц сохнуть, как сорванный плод? Что может сравниться с музыкой и голосом, которым поется песня, стелющаяся, словно тонкий шелк, и услаждающая душу, как целебный бальзам. Красота лица – случайный дар судьбы, а прекрасный голос и умная речь – зеркало души.

Внешнюю красоту оценит каждый, но не всякому дано понять гармонию слова и мелодии.

Однажды ловец птиц, поймав соловья и ворону, поместил их в одной клетке, Увидев это, знаток птичьих повадок изумился: «Почему ты запер в одной клетке сладкоголосого соловья и ворону, которая разве что каркать умеет?» «Что мне сделать, чтобы соловей запел? И что сделать, чтобы ворона каркать стала?» – спросил ловец. «Посади соловья в просторную клетку, увитую цветами и зеленью, а перед вороной положи иссохший череп и брось кусок падали», – ответил знаток.

Так и сделал ловец. В ту же минуту соловей запел, на все лады славя красоту молодости и печаль старости. Ворона, увидев череп, села на него и, дважды каркнув, стала с жадностью клевать брошенную перед ней падаль. Глядя на них ловец сказал: «Мне больше по душе черно-белая птица, чем та маленькая пташка. Потому что ворона сразу стала клевать пищу и радостным карканьем как будто бы поблагодарила меня. А соловей-бедняжка и не клюет и не благодарит, а все поет да поет. Его нежного пения и не расслышать за громким карканьем вороны. Истинно, у кого сильнее голос, от того и пользы больше. Посмотрите на осла, как усердно трудится он для человека!»

Как благородный ученый избегает невежду, так же невежда бежит от ученого.

В стародавние времена правителем Мекки и Медины был некий человек по имени Кужаж. Жестокий, не знающий милосердия, не зря получил он от своего народа прозвище «душегуб». Однажды, прослышав об исцеляющей силе святого, прибывшего из Багдада, Кужаж обратился к нему: «Благослови меня на добрые дела».

«Раскрой ладони и молись, чтобы Аллах принял мое благословение», – сказал святой. Когда Кужаж сделал это, он произнес: «Аллах, призови к себе душу Кужажа!» «Что ты такое говоришь?» – разгневался Кужаж. «Почтенный! Поверь мне, это было бы единственным разумным выходом для тебя. Умерев, ты бы перестал творить свои злодеяния. Народ бы наконец избавился от твоего гнета. Человеку при рождении дается одна натура, приобретенные им привычки – вторая натура. У тебя есть прекрасная возможность измениться в лучшую сторону. Но избавиться самому от дурных привычек – для такого всемогущего лица, как ты – невозможно. Если желаешь послушать, расскажу тебе притчу. Может, она поможет тебе исправиться. Эта притча гласит, – продолжал святой, – что однажды знаменитый разбойник, промышлявший грабежом и разбоем, остановился в пути и прилег отдохнуть. Мимо него проходили трое. Узнав его, один из них сказал: «Если этот злодей проспит до вечера, многие избегнут его козней». «Хоть бы он и завтра не проснулся», – добавил второй. А третий молвил: «Хоть бы он и вовсе никогда не просыпался. Тогда бы люди навсегда избавились от него». Разбойник, слыхавший их слова, задумался: «Говорят, мнение трех человек равносильно мнению всего общества. Эти трое жаждут избавиться от меня. Если человечество считать одним цельным телом, то каждый человек является органом этого тела. Когда болит один из органов, страдает все тело. Я и есть тот больной орган, от которого страдает народ. Мне нужно немедленно покинуть мой народ или прекратить свои злодейства». После этого, гласит притча, он перестал разбойничать. Почтенный, я не всемогущий чудотворец. Моя святость заключается в том, что я иду праведным путем и даю людям верные, полезные советы. Эта притча и есть мой тебе совет. Примешь его, значит, освободишься от своих пороков».

Когда слушающий имеет чуткие уши и справедливое сердце, умные советы, как своевременно принятое лекарство, избавляют его от дурных наклонностей. А если он слушает вполуха, эти слова исчезают, как вода в песке, где не растет даже слабая травинка.

Однажды приближенные рассказали арабскому падишаху историю Лейли и Меджнуна. Узнав, что разлученный с Лейлой Меджнун избрал жалкую участь странника и проводит жизнь в горах вместе с диким зверьем, падишах захотел увидеть его и разыскал Меджнуна. «Какое немыслимое зло причинили тебе люди, что ты, презрев их общество, пренебрег человечьим обличием и скитаешься среди зверей?» – спросил он. «Вам неведома истинная страсть, поэтому вы готовы осудить меня. Разум не в силах устоять перед подлинными чувствами. Вы не видели Лейли, волшебная красота которой ввергла меня в безумие». Падишах возгорелся желанием хотя бы взглянуть на красоту Лейлы, однако, встретив ее, не нашел в ней ничего примечательного, она оказалась маленькой худенькой женщиной со смуглым обескровленным лицом и проницательными черными глазами. Падишах вернулся к Меджнуну. «Я не обнаружил в ней особой притягательной силы. Будь она, как ты утверждаешь, красавицей, многие бы обезумели от любви к ней.» «Не всякому умному человеку дано распознать тайны вселенной. Не всякие глаза способны уловить свет любви. Сердце, сгорающее от любви, глаза, увидевшие красоту Лейлы, принадлежат не вам, а мне. Если хотите понять красоту Лейлы, вам нужно увидеть ее моими глазами, воспринять моим сердцем, – тогда вы уподобитесь тем женщинам, которые, пораженные красотою Юсуфа, вместо лапши крошили свои пальцы. Тогда вы поймете, насколько велика моя любовь к Лейле. Здоровому духом не понять больной души. Соль, посыпанная на мои раны, не разъест вашей здоровой руки. Попробуйте ранить свое сердце мечом страсти и посыпать солью отчаяния. Человеку, которого не жалили пчелы, не объяснить, показывая пчел, насколько болен их укус. Разве сытый поймет голодного? Коль нет в вас той печали, что теснит мою грудь, мои слова покажутся вам пустой болтовней», – так закончил Меджнун. Поистине, сколько ни говори, нам не понять забот слабого, и злодеяний всесильного.

Один человек, имея взрослую дочь, отказал богатым женихам, которые сватались к ней, а выдал ее за молодого и бедного башмачника. Этот несчастный проводил время в увеселениях, пропивая все заработанное и не думая больше ни о чем. Женившись нй юной девушке, разгоряченный винными парами, он стал целовать жену в губы до тех пор, пока губы ее не вытянулись и не стали кровоточить. Отец девушки, придя навестить дочь, нашел ее в слезах и печали. Он набросился на зятя с бранью. «Отец! Нет в том моей вины, – взмолился башмачник.– Я, бедный мастеровой, экономлю красный сафьян и мне приходится растягивать его зубами. Губы вашей дочери так красны, что в пылу я спутал их с красным сафьяном. Не будь они такими алыми, разве стал бы я так сильно целовать их?»

Эти слова приведены мной отнюдь не для смеха. Всякое усердие должно быть по делу и к месту. Напрасный труд, разум, потраченный на злодеяния, – все равно что ночные бабочки, бросающиеся в огонь.

У знатного бая имелась дочь, лицо которой было изуродовано оспой. Долгое время бай не мог выдать ее замуж, никто не сватался к ней. Наконец удалось сбыть ее человеку, глаза которого были застланы бельмами.

Однажды к баю пришел друг и сообщил, что в их края прибыл целитель из дальних стран, который может безболезненно удалить бельма. Посоветовал сводить к нему зятя. «Прозрев, зять увидит уродливые шрамы на лице моей дочери и прогонит ее. Лучше иметь незрячего зятя, чем брошенную мужем дочь», – ответил бай. «Может ли он быть милосердным к друзьям, не имея сострадания к зятю? – подумал пришедший. – Не лучше ли мне расстаться с таким другом?»

У человека есть две потребности: телесная и душевная. Постоянная забота о себе, самолюбие, тщеславие – это потребности тела. Совестливость, стремление честно трудиться – потребность души. Тот, у кого преобладает первая потребность, ради наживы, корысти и славы готов пойти на любые злодеяния. Второй не ищет ничего, кроме бескорыстного труда и благих поступков. Беда, если по неопытности человек с малых лет любит лишь наряжаться да веселиться, со временем это становится его главной привычкой. Иные принимают злого искусителя за доброго ангела и настолько привязываются к нему, что становятся неразлучными, а от истинной красоты и непорочности бегут, как от чумы. В конце концов они теряют власть над собой, не способны оценивать даже собственные поступки.

Один влюбленный, когда в комнату вошла его возлюбленная, потушил свет. «Почему ты потушил свет, когда я вошла?» – спросила женщина. «Мне показалось, что ко мне вошло само солнце. Зачем нужна лампа, когда светит солнце?» – ответствовал он.

Друзья мои! И те, кому привычны злодеяния, и те, кто жертвует своей выгодой ради справедливости и ратного труда, настолько преданы своим устремлениям, что взяли их за правило, забывая о том, что иногда ими руководит лишь слепая страсть. Никто не минует пору детства, юности, не вдруг совершенствуется человеческий разум, поэтому в щегольстве, соперничестве, тщеславии люди зачастую подражают друг другу, а дурной пример заразителен.

Друзья мои! Только одному из тысячи дано умение отречься от дурных привычек и подчиниться велению разума. Только одному...

Спросили однажды странника: «Какую небывалую радость и какую особенную горечь привелось вам изведать?» – Как-то путешествуя по Сахаре, мне пришлось отстать от каравана из-за постигшей меня болезни. Оставленный у источника, вскоре я оправился от недуга и решил догнать своих спутников. Запасы мои иссякли, изнуренный голодом, с трудом передвигаясь, без сил упал я на песок и увидел рядом пиалу, полную жареных зерен пшеницы. Никогда в жизни не испытывал я большей радости. Хотел было положить зерна в рот и разглядел, что это – зерна драгоценного жемчуга. Тут мне и пришлось пережить небывалое в жизни огорчение. Растерянно оглядевшись, обнаружил неподалеку холмик, из-под которого выступал краешек одежды. Раскопав песок, я нашел под ним мертвого человека. Этот несчастный, пережив те же беды, что выпали на мою долю, закопал себя, а рядом, на песке начертал такие слова: «Пусть этот жемчуг и сто динаров, зашитых в мой пояс, достанутся тому, кто перенесет мое тело к ручью, что в тысяче шагов отсюда, предаст земле и оставит на камне или на доске слова: «Голодного спасет кусок хлеба, а не золотой слиток, даже величиной с лошадиную голову».

Узнав это, я отправился на поиски и вскоре обнаружил ручей и свой караван, остановившийся возле него на привал. Подкрепившись и отдохнув, взял с собой людей, телегу, перевез тело усопшего, похоронил у ручья и высек на камне слова: «Голодного спасет кусок хлеба, а не золотой слиток, даже величиной с лошадиную голову». Сто динаров роздал тем, кто помогал мне, а жемчуг – караванщикам.

Не зря говорят, что кусок хлеба – неоценимый друг души, а деньги и богатство – спутники спесивого хвастуна. Крупица проса и зернышко пшеницы могут спасти человека от голодной смерти, а злато-серебро – это всего лишь металл.

Однажды некий бай, наняв работника, заметил, что тот всюду, где бы ни был, даже по каменистым местам ходит босиком, и спросил его о причине такого поведения. «Много страданий выпало на мою долю, – ответил работник, – но больше всего я горевал, когда изнашивались мои башмаки. Как-то послал меня хозяин к продавцу досок, и там я увидел несчастного человека, который собирал щепу, ползая по земле на четвереньках, ибо у него не было ступней. Тогда я подумал, у него нет не только башмаков, но и ног, я же плачу о прохудившихся башмаках. С тех пор я не ношу обуви, подошвы моих ног так огрубели, что в обуви нет для меня никакой необходимости».

Тот, на кого падают беды, считает себя самым несчастным человеком, переживает давно минувшее, не думая о том, что после ночи обязательно наступает рассвет. Эти переживания – удел невоздержанных. Лучшими из людей следует считать тех, кто трудится, не зная лени и умеет хранить терпение.

Нищий, многие годы собирая милостыню, сделался владельцем приличного состояния, однако не переставал попрошайничать. Однажды его призвал к себе хан. «Говорят, у тебя большое богатство. Отдай деньги в казну, проценты от них пойдут на пользу государства, а сумма будет сохранена для тебя», – предложил хан. На что богатый попрошайка ответил: «Государь! Эти деньги накоплены путем бесстыдства и ненасытности. Они неправедны. Стоит ли пачкать руки о них?» Хан рассказал ему такую притчу: «Какой-то бай обратился к тому, кто замешивал глину, с просьбой продать ее, но тот ответил, что глина замешана на нечистой воде. Бай сказал, что она пойдет на то, чтобы замазать щели в отхожем месте. Так что и мы употребим твои деньги на подобную нужду», – закончил хан. «Государь! Твое отхожее место, наверняка, почище наших жилищ, так что грех употребить на это нечестивые деньги», – не сдавался богатый попрошайка. «Однажды, – начал хан другую притчу, – к везущему бочку с водой обратился прохожий с просьбой продать ему эту воду, на что тот ответил, что вода у него нечистая. Тогда прохожий сказал, что она сгодится на то, чтобы обмыть тело усопшего еврея, и купил воду. Может, истратим твои деньги на подобное дело?» У богатого попрошайки и тут нашелся ответ: «Великий хан! Твое государство состоит из представителей разных наций. Что подумают о тебе люди, когда узнают, что ты велел обмыть тело умершего еврея грязной водой? Боюсь, мои деньги только навредят тебе».

Хан призвал к себе кази и спросил: «Скажи нам, если кто-то накопил деньги нечестным путем и этим деньгам нет законного хозяина, как с ними быть?» «Достаточно признания накопившего, что деньги добыты неправедным путем, или двух свидетелей, подтверждающих это, после чего деньги могут быть изъяты в пользу государства и употреблены на нужды бедных, больных или в деле просвещения», – ответил кази.

Хан призвал государственного казначея и велел принять деньги богатого попрошайки в казну. Так он проучил алчного нищего и вернул хитреца к истинному его состоянию.

Однажды щедрый Атымтай велел заколоть скотину и накормить нищих города. «Городскую бедноту я накормил, но есть же голодающие и в степи», – решил он и отправился на их поиски. Встретился ему человек в рваном чекмене, собиравший хворост. «Отправлялся бы ты к Атымтаю, он сегодня угощает всех нуждающихся», – сказал ему Атымтай.

Бедняк ответил: «Если тебя послал Атымтай, передай ему: человеку, который привык зарабатывать свой хлеб честным трудом, кормить свою семью, а излишками делиться с другими, подачки не нужны. Сегодня я собрал хворосту ровно столько, чтоб накормить жену и детей. Теперь собираю вон для того хромого старика. Как бы Атымтай своими подаяниями не развратил тех, кто здоров и может трудиться. Пусть он помогает истинно нуждающимся. Атымтай раздает милостыню, я же, не ленясь, помогаю людям своим трудом. Кто из нас двоих поистине щедр – судить ему».