KZ

Главная страницаФилософия самопознания
Эстетическое чувство
Эстетическое чувство
18 марта 2015    Автор / К.Д. Ушинский

Первые признаки цивилизации у древних германцев выразились украшением одежды, сосудов, оружия, танцами и песнями, замечает тоже Шилле

Эта заметка совершенно верно подтверждается историей и путешествиями, а факт этот легко объясняется, если мы принимаем, что стремление к изящному есть только ветвь стремления к совершенству, которое действует и в этом случае отдельно от стремления к пользе. Это самая первобытная и грубая форма этого стремления — внешнее совершенство, наряд.

Украшайте комнату дитяти красивыми вещами, но только красота которых доступна ребенку, советует Диттес.

Однако же я думаю, что не нужно детей переполнять красивым; обратившись в привычные вещи, вещи красивые не за­мечаются. Пение — это другое дело. Но почему Диттес пропустил детское рисованиеи детские работы, — это, конечно, одно из могущественнейших средств пробуждения в детях стремления к совершенствованию в области изящного. Окружая же его изящными вещами, скорее можно подавить в нем этот вкус. Это ошибка Бенеке, и Фребель ее могущественно исправляет. 

Я думаю, что карикатурные игрушки, если нет хорошеньких, вредят; хотя карикатура тоже воспитывает вкус.

Украшение школы цветами и деревьями — хорошее дело. Природа, пышные обряды католичества и остатки древнего искусства — вот что пробудило искусство в средневековой Италии.

Школьные и домашние праздники имеют хорошее влияние. Верно, но только надобно, чтобы в этих праздниках уже проглядывала художественность. А если они будут такого тяжелого свойства, как в Германии, то они пробудят лишь вкус к безобразной и усыпительной торжественности.

Я думаю, что эстетически действовать прямо на детей — трудно, и что надобно взрослых образовывать эстетически. Статуи, картины, природа действуют скорее на взрослых, а они уже вносят это влияние в жизнь, в слова, в телодвижения, в домашний круг, в одежду, в обращение с детьми, — и уже в этой форме дети воспринимают изящное. Но если родители так мало изящны, как немец и немка, то все, что они устроят для детей, будет, быть может, чисто, опрятно, манерно, пестро — но не изящно. Изящество — такая штука, которой по заказу не сделаешь. Посмотрите на художественный Берлин и Мюнхен, эти германские Афины, — тут потрачены миллионы и много передумано, а между тем в каком-нибудь грязном городишке Италии больше художественности. Посмотрите на опрятную молодую немку и на грязную старуху итальянку, и вы поймете, что в том, как у последней наброшен на голову платок, больше художества, чем во всем накрахмаленном костюме немки; — да разве крахмал не та же грязь?!

В книге Диттеса и Бенеке — чистое, опрятное, манерное по­стоянно смешивается с художественным.

Жан-Поль Рихтер очень удачно называет детей «маленькими азиатцами» по их страсти к чудесному:

«Мораль и религия суть по натуре своей эстетические явле­ния и выражают в себе эстетический характер с особенной чистотой и полнотой». Но, увы, понимание религиозного у него страшно узко. Сам-то себя он считает выше ре­лигии, а хочет только, чтобы детям оставили то, Диттес также обращает внимание на эстетическую сторону праздников... но увы! Немцы в своей близорукой мудрости сами отказались от этого действительно сильно воспитывающего средства. Протестантизм не понял связи между эстетическим, нравственным и религиозным и отбросил эстетику как идоло­поклонство. Но не прилично ли лучшее, что есть в человеке, об­лекать в лучшие формы, какие у него есть. Жизнь духа про­тестантизма закована в оковы рассудка; сама добровольно приковала она себя к земле, от которой теперь напрасно хочет оторваться на вздутых крыльях пасторских проповедей.

Религия принадлежит духу, божеству в человеке, рассу­док — способность животного свести религию на степень вещи полезной, нужной для хозяйственного обихода, — значит погубить ее. Протестантская, прусская Германия, несмотря на проповеди своих пасторов, — сделалась бесчестнейшей страной земного шара: бисмарковская бессовестность, наглость преступления, насмешка над всяким обещанием, Бисмарк, сидящий на карте Европы, конституционные фразы и пасторские проповеди сверху и игольчатое ружье под полой; Германия в высшей степени развратна, — развратна, грязна по-протестантски.

Пасторы нередко вооружались против эстетичности в рели­гии, говоря, что это значит унижать ее; но это потому, что религиякажется им чем-то тяжелым, обязанностью из-под палки. Для них религия не кажется эстетической, т. е. привлекательной, они рады бы избавиться от нее и под рукой надувают ее, но отделаться совсем боятся. Такая религия не художественна, но она и не религия.

Владычество Пруссии в Европе грозит последней большей бедой, чем владычество Тамерлана. Это будет владычество бездонного рассудочного разврата. Не забудьте, что прусский король теперь папа протестантизма, этой бесформенной глины, из которой можно вылепить горшок и всякую другую посуду для домашнего обихода, — но не статую.

Пруссия говорит во имя пользы, славяне, говорите по-немецки, это полезнее, забудьте ваши обычаи, наши обходятся дешевле, — вот прусская проповедь. И между тем нет изувернее, фанатичнее этого народа! Для него разумно только то, что по-немецки. Он не может себе представить, что может быть и другой разум и другие вкусы: пиво пьянит и сытно, следовательно, пейте все это одуряющее свиное пойло; колбасы сытны и их можно делать из всякой дряни, следовательно, ешьте все эту собачью

Пруссия говорит во имя пользы, славяне, говорите по-немец­ки, это полезнее, забудьте ваши обычаи, наши обходятся дешевле, — вот прусская проповедь. И между тем нет изувернее, фанатичнее этого народа! Для него разумно только то, что по-немецки. Он не может себе представить, что может быть и другой разум и другие вкусы: пиво пьянит и сытно, следовательно, пейте все это одуряющее свиное пойло; колбасы сытны и их можно делать из всякой дряни, следовательно, ешьте все эту собачью жвачку. Кто же этого не делает, тот не цивилизованный человек, тому надобно учиться и сделаться немцем.

Во всякой науке более или менее есть эстетический элемент, передачу которого ученикам должен иметь в виду наставник.

Всего более эстетического элемента в религии, так что ученье ей должно быть проникнуто эстетичностью. Это эстетическая сфера, полезных знаний здесь вовсе нет, и в этом огромное значение этого ученья, которое должно выходить из ряда других наук; здесь принуждения, наказания или передача полезныхзнаний не должны иметь места.

Ученье языку отечественному, кроме своего логического элемента, имеет много эстетического: оно вводит в народную жизнь и т. д.

Не должно забывать, что на наставнике языка лежит обя­занность ввести дитя в общество великих и изящных умов, что, конечно, расширяет силу воспитания гораздо шире, чем она дома и в школе.

Бенеке, конечно, должен был почувствовать замешательство, приступая к воспитанию религиозного чувства, где не предполагается врожденная потребность религии — там трудно вывести ее из следов, или, по крайней мере, ждать, по­ка эти следы накопятся, а это уже придет, когда время воспитания пройдет. Вот почему Бенеке прибегает к замечатель­ному извороту.

Он начинает с того, что многие и преподавание философии находят слишком ранним в университетах, ибо потребность ре­шения вопросов, составляющих содержание философии, еще не появляется. «Но, — говорит Бенеке, — прививают оспу для предотвращения будущей опасности».

Итак, религию подобно философии надобно привить, как оспу! Но оспу прививают, чтобы предупредить оспу. Не для того ли прививать и религию? Но оспу можно привить, ибо это действие физическое, а можно ли привить религию к душе, в которой нет потребности религии?

Те, кто говорит, что философия в университетах не на месте, неправы, ибо в юности общие, гамлетовские вопросы как раз на месте, и именно надобно подготовить юношу к пониманию мировых вопросов, по крайней мере, настолько, чтобы он не впал в ошибки, давно уже открытые мыслителями, чтобы, по крайней мере, не впадал в старые ошибки, а делал новые, — так что и в этом отношении будет движение вперед, а не прыганье с места на место.

На замечание Руссо, что религиозные истины еще не доступны уму дитяти, Бенеке возражает, что они непонятны и взрослому, следовательно, все равно, когда их ни передавать.

Что это, насмешка, что ли?

Религия, которую передает детям Бенеке, самого наивного свойства — это чисто бабьи сказки, благо дитя еще не сомне­вается. (Ibid.) Но на этом основании, — лги, что угодно, — благо верят, а не сам ли Бенеке говорит об опасности лгать детям.

Высоких же истин не передавай. Так, например, жертвы, принесенные Христом в пользу человечества. Потребности такой жертвы 14-летнее дитя еще не может не только понять, но и почувствовать. «Если же мы будем сообщать ему относящиеся к этому догматы, то оно примет их только внешним обра­зом, не так, как этого требуют их истинный характер, их великое и глубокое значение, и из этого образуется не детское, а ребяческое понимание, которое, может быть, останется навсегда». Не нужно детей водить в церковь. Ж.П.Рихтер советует водить детей в пустую церковь – это совершенно по-немецки.

Вообще Бенеке советует: «Все положительное в различных религиозных формах держать далеко от ребенка». «По крайней мере противоположностей различных религиозных форм не сообщай ребенку». «Говори с уважением о всех религиозных формах, изгони из учения всякую полемику, даже против религий нехристианских».

Это все может говорить человек, не имеющий вовсе никакой религии. Но тогда зачем же обманывать дитя, зачем ему навязывать то, чего оно не требует, и что со временем, если дитя правильно разовьется (воспитатель непременно считает себя правильно развитым), должно будет разрушать, тем более, что для образования нравственного Бенеке считает религию ненужной? Нравственные отношения, говорит он, способны к строго научному развитию (которым Бенеке считает, конечно, свое, за исключением многих тысяч других попыток), строгому проведению и основанию на твердых принципах (в противоположность религии), ибо это объекты внутреннего опыта и как такие доступны познаванию. При таком взгляде учение религии есть компромисс со сто­роны Бенеке в пользу прусского министерства.

Мы же скажем: кто не имеет религии и не чувствует ее потребности, тот должен не воспитывать детей, религии не учить.

Евангелие действует на десятилетнее дитя: это я сам испытал на себе и на детях, служение также, праздники и обряды также, они укрепляют религиозное стремление.

Издеваться над религиями тоже не должно, ибо всякое ре­лигиозное чувство выше всех остальных и само по себе почтенно, но должно воспитывать в почтении к той религии, к которой принадлежит воспитатель, и в этом отношении русские поставлены очень счастливо, ибо их религия соответствует самым высоким требованиям воспитания: историческая верность, терпимость, вера в провидение и в свободу воли, отсутствие загробных мечтаний, отсутствие непогрешимости главы и т. д.

Нравственное и эстетическое чувства составляют вторую великую особенность человека, находящуюся тоже в тесной связи с самосознанием. Никто, конечно, не может требовать, чтобы в курсе педагогики учащиеся были введены в глубочайшие основания права, нравственности и искусства, но тем не менее преподаватель должен, по крайней мере, указать на те начала, которые потом воспитательница будет развивать в своих воспитанниках; от этого зависят уже и те средства, которые изберет она для развития этих гуманных особенностей человека. Основания права очень просты: «не делай другим того, чем бы ты сам был огорчен», но ясно, что такое правило основано единственно на врожденном человеку чувстве полного равенства (перед лицом совести, конечно), равенства его собственной личности со всякою другою человеческою личностью и на врожденном же человеку стремлении быть правым перед самим собою. Вот почему гуманные отношения к окружающим нас людям (т. е. такие отношения, в которых мы признаем себя «не выше и не ниже всех других людей», а равными им по общему нам всем человеческому достоинству) есть именно та сфера, в которой воспитывается в ребенке чувство правды и справедливости. Приучить дитя вникать в душевное состояниедругих людей, ставить себя на место обиженного и чувствовать то, что он должен чувствовать, значит дать дитяти всю умственную возможность быть всегда справедливым. Но для того, чтобы эта возможность превратилась в действительность, надобно, чтобы ребенок не только понимал ясно свою неправоту, но чтобы для него было несносно чувствовать себя неправым, т. е. необходимо развивать в ребенке способность самооценки и врожденное стремление к истинному, а не к кажущемуся только совершенству. Верный взгляд на психические основания права и справедливости уже сам пои себе дает воспитательнице возможность угадывать, каковы должны быть ее собственные отношения к детям, и оценивать поступки детей, а равно и приискивать средства укоренять в них и развивать справедливость эту глубочайшую основу граждан­ской жизни. Преподаватель, со своей стороны, должен на многочисленных примерах, взятых из области детской жизни, при­учить своих слушательниц к критической оценке как обращения взрослых с детьми, так и детских поступков.

Справедливостью не исчерпывается вся область нравствен­ного, справедливость только требует, чтобы мы не нарушали права других, как будто бы это право было наше собственное; но нравственность требует, чтобы мы во всяком данном положении деятельно стремились выполнить то, что считаем лучшим вообще, а не только по отношению к нашим личным интересам или к нашему личному чувству к тем, кого мы любим. Это стремление к благу, к совершенству, к прогрессу также врождено человеку, но от воспитания много зависит, заглохнет ли это стремление или превратится оно в страсть, перед которою умолкнет голос личного интереса. От воспитания также зависит, чтобы человек не сбился с дороги в этом направлении и не насоздавал себе таких идеалов общего блага, которые идут вразрез с историей человечества или уже давно отжили свое время. Одна из главнейших задач всего образования именно в том и состоит, чтобы вводить постоянно новые поколения в общее дело человечества в его бесконечном стремлении к абсолютному благу.

 

comments powered by Disqus

Добавить комментарий



Комментарии (0)


Этот материал еще никто не прокомментировал.