KZ

Главная страницаЧеловек и культура
Византийское культурное наследие
Шаповалов В.Ф

Автор: Шаповалов В.Ф

-

Материалы автора:

1

Каковы ваши традиции, откуда вы родом, где вы жи­вете?.. Как уживаетесь с глубинными, извечными про­блемами? Как вы работаете, веселитесь, воплощаете свой творческий дух в искусстве и литературе? Каковы свя­зующие и организующие принципы, удерживающие вашу цивилизацию от распада? Каким богам вы покло­няетесь, какие верования держат вас в узде или дают вам силу?.. Какие мечты, какие мифы вас вдохновляют, и какие страхи лишают вас сил? Что дает вам мужество для борьбы? Какие неурядицы грозят вам разладом, и какое чувство общности спаивает вас воедино?

Легко заметить, что применительно к сегодняшней России данные вопросы более чем актуальны. В новых условиях тема российской цивилизации имеет жизнен­ное значение. Если Россия – особая цивилизация, а не механическое сцепление индивидов и территорий, то в чем заключаются факторы ее единства?

Сегодняшний кризис самоидентификации преодолим, конечно, только на пути обращения к истокам. Именно поэтому в исследовании российской цивилизации на первый план выступает проблема наследия –определение того, с чего берет начало Россия как цивилизационное единство.

Между российской и западноевропейской цивили­зациями есть общие черты, но немало и отличий. Формулу П.Н. Милюкова «Россия есть тоже Европа», подчер­кивая общее, оставляет в тени особенное. Видимо, ряд черт романо-германской цивилизации объединяет стра­ны Западной Европы в более тесное сообщество, к кото­рому Россия непосредственно не принадлежит. Хотя вполне правомерно вслед за А. Тойнби считать российс­кую цивилизацию наряду с западноевропейской сынов­ней по отношению к греко-римской. Тогда две цивили­зации – романо-германская и российская, – имея общего предка, оказываются связанными узами братства. Такой подход позволяет, кстати, учесть и роль византий­ского наследия, весьма значимого для России.

Сегодня трудно оспаривать факт, что истоки российской цивилизации во многом, если не прежде всего, свя­заны с наследием Византии. Вместе с тем нельзя не за­метить свойственного ряду направлений русской мыс­ли на протяжении длительного периода завидного упор­ства в отрицательной оценке его значения. Об этом мож­но судить, например, по словам В. Белинского, констати­ровавшего, что от Запада Россия убыла отрезана в самом начале; а Византия, в отношении к цивилизации, могла подарить ее только обыкновением чернить зубы, белить лица и выкалывать глаза врагам и преступникам. Меж­ду тем, еще в XIX веке в ряде работ западноевропейских исследователей византийская культура начинает оцени­ваться исключительно высоко. К. Леонтьев пытался (к сожалению, безуспешно) привлечь внимание русской читающей публики к исследованиям А. Тьерри, приводя слоев из его работы: «Не надо забывать, что именно Ви­зантия дала человечеству совершеннейший в мире ре­лигиозный закон – христианство».

Обратим особое внимание на то обстоятельство, что Россия переняла у Византии как религию, так и универ­сальную культуру. «Только с принятием христианства русская культура через контакт с Византией преодолела локальную ограниченность и приобрела универсальные измерения», – отмечал С. Аверинцев. Контакты с Византией отнюдь не свелись к единовременному акту креще­ния. Они продолжали активно развиваться вплоть до падения последней (XV век), а с греческо-визаитийской образованностью – ив более позднее время. На протя­жении веков культура и образование в России в значи­тельной мере строились по византийскому образцу, что, в частности, ярко проявилось в создании в конце XVII века при непосредственном участии греко-византийских просветителей, братьев Лихудов, Славяно-греко-латинской Академии (одним из ее учеников как известно, стал впоследствии М. Ломоносов).

Уже сами по себе длительность и сложность процес­са влияния византийской культуры на Россию таковы, что побуждают внимательных исследователей выделять ряд последовательных его этапов или фаз. Подчеркивая волнообразный характер процесса. И. Экономцев, на­пример говорит о четырех эпохах Возрождения визан­тизма на Руси, последняя из которых относится автором ко второй половине XIX века.

Византийское наследие означало для России способ приобщения к культуре эллинизма, через нее – к исто­кам культуры латинского Запада, Ближнего Востока и Древнего Египта, а также к византизму в собственном смысле слова, формирующемуся с VII – IX веков. Нача­ло было положено деятельностью солунских братьев – Кирилла и Мефодия, справедливо почитаемых в каче­стве создателей единой славянской письменности. Од­нако дело не только в ней. Гораздо более важно, что дея­тельность св. братьев представляла собой первый гиган­тский шаг в передаче славянам всей суммы знаний, на­копленных Византией и полученных ею в наследство от античной цивилизации, в передаче ее исторического опыта, юридических и этических норм, духовных ценно­стей, художественных идеалов.

Вместе с тем специалисты видят также оборотную сторону культурных контактов с Византией. Они полага­ют, что именно культурное наследие Византии, усвоен­ное Россией, послужило причиной ее длительного эко­номического и технического отставания от Запада. Те­зис об изначальном отставании России у части русской интеллигенции XIX века был тесно связан с византийс­ким наследием. Однако объективные причины отстава­ния кроются скорее в российской истории, а не в типе культурного наследия. В связи с этим следует отказаться от абсолютизации непрерывности культурно-историчес­кого процесса и в полной мере учесть его прерывность. Прерывность же предполагает утрату культурного на­следия и связи с ним.

Представление о культурной истории как исключи­тельно преемственном процессе не выдерживает столк­новения с фактами. Классическим может служить об­рыв социальной памяти, происшедшей в 1917 – 1922 гг., когда из русской культуры выпал громадный по своему  объему и значению пласт культурных достижений. Вообще всякий социальный катаклизм, независимо оттого, как он может быть оценен в целом – положительно или отрицательно – чреват культурными потерями. Дума­ется, и в настоящее время угроза социальной амнезии исключительно велика.

Цивилизация, в числе прочего, тем и отличается от варварства, что создает внутренние механизмы само­сохранения. Покуда такие механизмы не разрушены, сохраняется и то, что можно назвать культурно-генети­ческим кодом данной цивилизации. Распаду цивилиза­ции противостоят надындивидуальные структуры, за­ложенные в ее культуре. Они же осуществляют транс­ляцию ее своеобразия из прошлого в будущее. В ряде случаев данные структуры запечатлеваются, в частно­сти, в языке: на том его уровне, который можно назвать эзотерическим и который связан с неотъемлемыми осо­бенностями данного языка, его неповторимой «физио­номией». Влияние греко-византийской традиции на русский язык во многих отношениях именно таково, что затрагивает его глубинные основы. Православные кни­ги впитали в себя искусство греческой риторики, ми­нуя латинское посредничество, отмечал С. Аверинцев. Они перенимали не только «фигуры мысли» и «фигуры речи», но также словообразовательные модели – характерные для греческого языка двукорневые и много­корневые образования (например, «благообразие», «благолепие» и др.), без которых невозможна византийс­кая нарядность церковных гимнов. Не только у Вяч. Ива­нов и Ник. Лесков, но и у А.П. Чехова встречаются герои, изъясняющиеся на греческий лад тяжеловесно-торжественными словечками.

Поразительно, что слияние русской речевой стихии с эллинистическим красноречием живо и в нашем сто­летии. Весьма впечатляющим в этом отношении являет­ся творчество такого бунтаря против всяких традиций как В. Маяковский. Его поэзия немыслима «без тяжело­весной энергии сложносоставных словообразований («двухметроворостый»), в конечном счете ориентирован­ных на греко-славянские модели. И это, несмотря на за­явления самого поэта о его тотальной нелюбви к славя­низмам!

Греко-византийские образцы оказали глубокое вли­яние не только на речевые структуры, но и на структуру мысли. Здесь, как и в первом случае, восприятие шло через традиции православия. Литургические интона­ции в творчестве того же Маяковского отмечены Б. Па­стернаком: «Маяковскому... куски церковных распевов и чтений дороги в их буквальности, как отрывки живого быта... Эти залежи древнего творчества подсказывали Маяковскому пародическое построение его поэм». Столь же характерен пример Н.Г. Чернышевского, ко­торый строит сюжетную линию романа «Что делать? » по образцу жития древнерусских святых, первоисточ­ник которых, конечно, византийского происхождения. Главный герой романа (Рахметов) переживает жизнен­ные эволюции, являющиеся классическими для пути православного подвижника. Основные этапы этой эво­люции можно обнаружить на окладе любой православ­ной иконы житийною содержания: ничем не примеча­тельное начало жизни – озарение – добровольный подвиг аскетических испытаний – возврат в мир для выполнения особой миссии.

Впрочем, жизнь, как и духовный облик самого автора «Что делать? » во многом оказались по своему типу по­добны жизни и облику многих православных подвиж­ников и мучеников за веру, разумеется, при радикаль­ной перемене ценностной ориентации с небесного на социальное. Данное утверждение, видимо, справедливо в отношении многих русских интеллигентов-революционеров второй половины XIX века, которые в социальную мечтательность вкладывали всю энергию вытесненного религиозного чувства.

Под влиянием византизма сформировался тип лич­ности, надолго определивший развитие российской ци­вилизации. Этот тип оказался исключительно приспособ­ленным к условиям России, в том числе к ее природно-климатическим особенностям, в которых задача челове­ка, долгое время состояла не в том, чтобы обустроиться комфортабельно, а в том, чтобы выжить. Характерной чертой его является твердость душевной структуры, го­товность до конца нести свой тяжкий крест перед лицом испытаний, можно сказать, своеобразная «упертость» (ни в коем случае не в уничижительном смысле), связанная первоначально, конечно, с ортодоксальностью веры, ориентированной на то, чтобы «хранить христианство неповрежденным». Это мужество веры и позволяло противостоять жизненным невзгодам, осваивать резко кон­тинентальную территорию; подобно Сергию Радонежс­кому более десятка лет в одиночестве жить в заснежен­ной лесной пустыне. Этот тип характеризует себя, на­пример, словами протопопа Аввакума, ответившего жене относительно того, долго ли им еще мучиться: «Всю жизнь, матушка!»

Характерная черта русской культуры, проходящая через всю ее тысячелетнюю историю — ее универса­лизм. Принимая во внимание эту обращенность рус­ской культуры ко всем нациям, ко всем «языкам» (вспом­ним пушкинский «Памятник»), следует признать, что данная черта находится в прямой связи с христианс­ким универсализмом. Очевидно, что открытость всему иному, а, следовательно, умение взглянуть на себя с дистанции, с обобщенной точки зрения и с возможных точек зрения других людей — эти качества культуры являются необходимыми, чтобы она могла играть ин­тегрирующую роль и быть средством межнацио­нального общения.

Особый интерес у отцов восточной церкви вызывала нравственная и духовная красота. В ней видели они ре­альные стимулы и пути к восхождению от обыденности и приземленности к высоким духовным идеалам. Что же касается материальной, чувственно воспринимаемой красоты, то отношение к ней в византийской культуре было двойственным. С одной стороны, они почитали ее как результат божественного творчества, а с другой — порицали как источник чувственных вожделений и гре­ховных помыслов. Такое понимание чувственной красо­ты воплотилось в византийской, а впоследствии в рус­ской иконе, гак же, как символика света и тьмы, с одной стороны, и символика цвета, где каждый из цветов имел свое значение,— с другой.

Византийский тип личности может быть охарактери­зован «духовной трезвостью, чуждой мелкому житей­скому благоразумию» (Вас. Зеньковский), настраиваю­щий на аскетизм, на умение жить, но многом отказывая себе, что, однако, не означает категорического неприя­тия чувственных наслаждений. Жизненная утончен­ность не является его стихией, тем более – маньеризм и расслабленность. Прямота и упрямство не исключают изобретательности и даже известного лукавства, того, что называется «быть себе на уме». В ряде случаев он может быть красноречив, но чаще привержен сосредоточенной молчаливости, ибо празднословие не является в его гла­зах достоинством. Жизнь понимается им как исполне­ние долга, как служение, как труд и дело. Мотив милосердия и сострадания легко сочетается у него с мотивом силы и славы, выступающим, «впрочем, в качестве усло­вия преодоления невзгод и достижения поставленных целей. Живя в трудных условиях, он обрел привычку полагаться на себя, считая, что обстоятельства чаще про­тив, чем за него.

Беря свое начало от древних пластов истории, дан­ный жизненный тип в после екатерининское время по­степенно вытеснялся с вершин социальной пирамиды, уступая свое место здесь более утонченному, но более расслабленному и «рыхлому» европеизированному типу личности, и концентрируясь по преимуществу в народ­ных низах. Поэтому, видимо, К. Леонтьев был прав, про­тивопоставляя русского мужика-«византийца» европе­изированному (часто поверхностно) русскому барину образца XIX века. Если, конечно, вести речь не о вне­шних атрибутах (одежда, борода и др.) и даже не о миро­воззрении (религиозность, необразованность и др.), а об особенностях психологической структуры, то в «визан­тийском» типе личности можно усмотреть не только чер­ты времени, но и вечности, ибо есть основания утверж­дать, что он по сию пору оказывает существенное воз­действие на ход событий в России. Об этом свидетель­ствуют, в частности, наблюдения относительно цивили­зационного смысла российской истории в XX веке.

По замечанию Г. Федотова, в 1917–1922 гг. вместе с социально-политическим переворотом произошел гран­диозный культурный переворот, в результате которого на поверхность социальной жизни были вынесены пла­сты, характерные для более древнего периода русской истории, взамен более поздних. Европеизированная куль­тура верхних этажей социальной иерархии была заме­нена сохранившейся под ее покровом культурой народ­ных низов – средневековой по своему источнику и типу. По этой причине в советское время в обществе, в том числе на его верхних и средних этажах, господствую­щую роль все более стал играть тип личности, ранее рас­пространенный по преимуществу в низах.

Его истоки можно отнести к древним периодам рус­ской истории, согласно Федотову во многих своих чер­тах он восходит к эпохе Ивана Г розного. Ему свойствен­ны решительность и твердость и другие черты мужского начала, в отличие от типа личности, нередко страдавше­го, если воспользоваться выражением Бердяева, преоб­ладанием «вечно бабьего в русской душе». Этот «твер­дый» тип вынес на своих плечах тяготы предвоенного времени, Отечественной войны, разрухи и послевоен­ного восстановления. С ним, конечно, связаны и дости­жения в промышленной, военной и технической облас­тях и даже в спорте: не случайно Федотов называет его «спортивно-технически-военным».

С нашей точки зрения, автор излишке детализирует описание, неправомерно включая в него не только структурные, но и содержательные характеристики (образование, мировоззрение, характер деятельности и др.). Поэтому вольно или невольно оно приобретает не чисто цивилизационный, но и социально-политический смысл. Отсюда и проистекает чрезмерное противопос­тавление данного типа европеизированному типу лич­ности, называемому автором «петербуржским» или «имперским».

Особый трагизм социальных потрясений, в том чис­ле и в культурных аспектах, связан, на наш взгляд, от­нюдь не с самим по себе наличием в обществе разных по своему источнику и типу культурных пластов, а с их ра­зобщенностью и с тем положением, в котором они одно­значно являются распределенными по разным этажам социальной иерархии. Тем самым социально-классовая разделенность оказывается совпадающей с разделенностью культурно-типологической, что и создает внутрен­нее напряжение, выливающееся в энергию социально­го взрываАктивное «перемешивание», т. е. распределение носителей разных культур по различным социальным слоям, начавшееся в России с конца XIX века, не успело в полной мере принести свои плоды, что и предопреде­лило не только остроту социального конфликта, но и объем культурных потерь. Ни на мгновение не забывая о них, мы хотим вместе с тем подчеркнуть, что происшед­ший переворот парадоксальным образом свидетельству­ет о неустранимости из российской истории византийского наследия – неустранимое, запечатлевающей чер­ту вечности России. Цивилизационный смысл проис­шедшего в XX веке состоит в том, что ряд коренных осо­бенностей российской цивилизации, перенеся тяжелей­шие испытания, сохранился вопреки бурям времени, вопреки обрывам социальной памяти, несмотря на по­литику и идеологию. Сохранился и тип личности, по сво­ей душевной структуре восходящей к византийско-православному наследию.

21 апреля 2018    Раздел / Образование

Добавить комментарий



Комментарии (7)


Наталья
17 апреля 2020 в 06:58
Комментировать

Это лож

Наталья
17 апреля 2020 в 06:37
Комментировать

Это лож

Наталья
17 апреля 2020 в 06:37
Комментировать

Это лож

Наталья
17 апреля 2020 в 06:37
Комментировать

Это лож

Наталья
17 апреля 2020 в 06:37
Комментировать

Это лож

Наталья
17 апреля 2020 в 06:37
Комментировать

Это лож

Важный человек
06 сентября 2017 в 13:29
Комментировать

Совершенно не приятный формат для чтения, только посмотришь и уже не охото читать. Сделайте приятный шрифт, размер, разделения, формат...